Щербинин Дмитрий / Ковер

   Щербинин Дмитрий
    КОВЕР
 
    Сайт: http://nazgul.tsx.org
    e-mail: dmnazgul@usa.net
 
                                          Посвящаю Лене Г...
 
     Октябрьский  вечер.  Небо  весь  день  было  завешено  пеленой  тяжелых,
 провисающих туч, и, казалось, что начнется снегопад - первый снегопад в этом
 году. Однако, снегопад все не начинался, и только  ветер  завывал  тяжело  и
 низко, словно бы вещал о надвигающейся долгой-долгой зиме.
    Лишь кое-где на ветвях еще сохранились вкрапления желтых и бурых листьев,
 большая же их часть уже лежала отсыревшим, темным ковром на земле.  Впрочем,
 и те листья, которые еще оставались зацепленными за свои весенние  и  летние
 обители в наступивших сумерках настолько  выцвели,  что  тоже  казались  уже
 умершими, потемневшими. Между ветвей развесился холодный темно-серый  туман,
 и от него на расстоянии двадцати шагов все предметы казались размытыми,  так
 что и не понять было  -  дерево  это  стоит,  или  же  какое-то  чудище;  на
 расстоянии же тридцати шагов уже решительно ничего нельзя было  разобрать  -
 там, в таинственном полумраке все чудилось некое движение.
    Да - там было таинственно, там было  печально,  но,  все-таки,  вся  аура
 чудесности нарушалась от того, что это не был некий  отдаленный  от  всякого
 людского жилья лес, но всего лишь городской парк, который обступали со  всех
 сторон, теснили стены домов. И из-за стен тумана доносилось гуденье машин  -
 хоть и отдаленное, но ни на мгновенье не умолкающее,  все  время  настойчиво
 шепчущее: "Осень  то  осень,  палые  листья,  туман,  а  тут  поблизости  я,
 цивилизация, вот я шумлю своими машинами, спешу, суечусь,  говорю,  покупаю,
 продаю, смотрю телевизоры - не забывай про меня..."
    И здесь, из этих стен тумана вытягивалась асфальтовая дорожка  -  асфальт
 был мокрым, черным, кое-где в выемках темнели небольшие лужицы, дно  которых
 было устало черными, мертвыми листьями; были в асфальте и  трещины,  из  них
 пробивалась пожухшая, мертвая трава.
    Сначала в тумане почудилось некое движение,  вот  уже  и  некая  размытая
 фигура проступила, и лишь затем смогли продраться  в  этом  тяжелом  воздухе
 шаги. Человека который шел звали Миша, и было ему чуть больше двадцати -  от
 рождения он был мечтательным и любил уединение. Слышал, что в древней Греции
 изгнание из общества считалось самым страшным  наказанием  -  никак  не  мог
 понять психологию древних, ему казалось, что уединение, отрешенность от всей
 этой суеты, есть величайшее благо - такое благо, которое ни за какие  деньги
 не купишь. Вот и сейчас, как и  каждый  вечер,  после  работы  он  не  спеша
 прогуливался по парку, и рад был тому, что за  все  время  прогулки  (а  она
 продолжалась по меньшей мере уже час), ему так никто и не попался навстречу.
 Теперь он остановился, медленно оглядывая темные стены тумана - природа была
 погружена в глубокую скорбь; вот-вот  казалось  заплачет,  и  он  чувствовал
 тоже, но и знал, что это хорошее, искреннее, поэтичное чувствие. Если, когда
 он вынужден был идти по городу или же ехать в  общественном  транспорте  шум
 машин не раздражал его - по крайней мере, оставался чем-то  незаметным,  то,
 как только он входил в лес, то  этот  уже  удаленный  рокот  раздражал  его,
 хотелось чтобы никаких-никаких звуков цивилизации не доносилось;  иногда  он
 уходил в дальние леса, но сейчас отдавал себе отчет, что если  уйдет  сейчас
 туда, то вернется лишь  поздней  ночью,  где-то  перед  самым  рассветом,  и
 попросту не сможет подняться потом, пойти на работу - он вообще как  человек
 мечтательный, очень любил поспать. Теперь же он стоял без всякого  движенья,
 задумчивый,  печальный,  погруженный  в  себя,  и,  казалось,  что  в  любое
 мгновение по щекам его могут покатится слезы. Он уже не замечал шума машин -
 природа навеяло на него темное спокойствие...
    И так бы стоял Михаил до тех пор, пока темно-серый туман не сгустился  бы
 в непроницаемо черный - тогда, при наступлении ночи,  он  развернулся  бы  и
 пошел бы назад в город, к себе домой. Так было много раз до этого, но теперь
 все вышло совсем по иному.
    Он увидел как стены тумана распахнулись, и стремительно метнулась на него
 некая массивная, темная тень. Первой мыслью  было,  что  это  мотоциклист  -
 довольно странно, если учесть,  что  не  было  неизменного  в  таких  случая
 оглушительного моторного треска - однако, это было первое, что  породил  его
 мозг - он бросился в сторону. Стремителен был его бросок, но, все-таки он не
 избежал столкновения. Удар пришелся в левое плечо и был настолько силен, что
 Михаил отлетел на несколько шагов, повалился. Он повалился лицом  на  темный
 ковер палых листьев и  их  холодное  прикосновение  подействовало  как  ушат
 родниковой воды - он тут же вскочил на ноги, оглянулся...
    И тут, не смотря на то, что был человеком сдержанным,  не  смог  сдержать
 крика ужаса! Он даже и не помнил, когда в  последний  раз  кричал  так,  но,
 должно быть, в самом раннем детстве это было.
    Дело в том, что перед ним стояла ведьма. Да - он  сразу  понял,  что  это
 именно ведьма, или Баба-яга, если хотите. Это существо не было  человеком  -
 нет-нет, никогда не доводилось видеть ему  ничего  подобного  (разве  что  в
 детских снах, но он же просыпался тогда с плачем, звал маму или бабушку).  А
 теперь это создание не имеющее ничего общего к привычной ему жизни стояло  в
 двух шагах от него. Ведьма, не смотря на то,  что  спина  ее  была  изогнута
 огромным горбом-наростом была высока - даже несколько выше Михаила;  на  ней
 было некое темное само движущееся, словно бы живое  одеяние,  и,  хотя  Миша
 смотрел все в основном на лицо,  но  ему  казалась,  что  вся  фигура  очень
 массивная, нависающая над ним как нога  над  муравьем.  Лицо  же,  точнее  -
 жуткая морда и заставила его вскрикнуть.  Там  был  громадный,  загибающийся
 книзу нос, там  была  необычайно  шероховатая,  похожая  на  кору  древнего,
 изгнившего дерева кожа - кожа, словно трещинами в черную бездну  рассеченная
 морщинами; был рот, который, если бы распахнулся, мог бы разом оторвать  ему
 голову  -  оттуда,  из  под  жирных,  темных  губ,  вырывались  здоровенные,
 темно-желтые, прорезанные еще некими ядовито-голубыми жилами клыки. Но самым
 жутком в ней были глаза - они были необычайно велики, они выступали из орбит
 двумя громадными, темными вздутиями, и там не было белком - только  чернота,
 совершенно непроницаемая, можно было бы сказать, что воронья чернота, но там
 было некое движенье, некие  кошмарные  образы  продвигались  в  этих  черных
 глазищах.